"Отношение к детям для Достоевского"
Страница: [ 1 ] 2
По мнению Достоевского, известному нам еще из записей 60-х годов («Маша лежит на столе...», «Социализм и христианство»), в сознании цивилизованного человека существует мучительное единоборство эгоизма и альтруизма, «я» и «не я». В той мере, в какой человек способен достичь нравственного совершенства, он, отнюдь не жертвуя своей «взрослостью», всем богатством сложного интеллектуального мира, сближается с ребенком в чистоте и непосредственности восприятия. С точки зрения Достоевского, этапы духовной жизни отдельного человека как бы повторяют периоды исторического развития человечества. Соприкосновение с ребенком заставляет звучать тот нравственный камертон, по которому человек, даже оказавшийся на грани катастрофы, может настроить свой внутренний мир на представления высшие, подлинно гуманные. Таков сюжет «Сна смешного человека». Решив покончить самоубийством, герой рассказа оттолкнул несчастную девочку, обратившуюся к нему с мольбой о помощи. Оттолкнул потому, что уже решил покончить все счеты с яшзньто, был уверен, что теперь ему уже «все равно». Но именно девочка и спасла его, так как неожиданно пробудила чувство боли, похожее на угрызение совести. «Смешной человек» недооценил того, говоря словами Достоевского из другой статьи, «нравственного фонда», который был в его душе. Увидев во сне две стадии истории человечества; детски-счастливое патриархальное общество и соблазнительную, но трагическую цивилизацию, герой рассказа уверовал в возможность третьей стадии — счастья цивилизованных людей. Характерно, что одной из первых при пробуждении была мысль о девочке — виновнице нравственного воскресения героя: «Я не хочу и не могу верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей. А ту маленькую девочку я отыскал...».
Для Достоевского, самое страшное преступление, не имеющее никаких оправданий,— это оскорбление, истязание ребенка. Поэтому нет большего злодеяния, чем то, что лежит на совести Ставрогина.
Знаменитый вопрос Ивана Карамазова, согласился ли бы Алеша быть архитектором прекрасного здания будущего общества, если бы в его фундамент пришлось положить одного невинно замученного ребенка, вырастает из всей логики детских образов Достоевского и ближайшим образом из многочисленных рассуждений о детях в «Дневнике писателя» и записных тетрадях к нему.
В январском выпуске «Дневника писателя» 1876 г. Достоевский говорил: «Я и преяеде всегда смотрел на детей, но теперь присматриваюсь особенно. Я давно уже поставил себе идеалом написать роман о русских теперешних детях, ну и, конечно, о теперешних их отцах, в теперешнем взаимном их состоянии. Поэма готова и создалась прежде всего, как и всегда должно быть у романиста» (XI, 147). Но эта «поэма» (этим словом Достоевский, как мы знаем, называл общий замысел произведения), которая тогда была готова и отразилась в плане романа «Отцы и дети», напоминает будущих «Карамазовых» лишь одним — темой, обозначенной в заглавии.
Весной 1878 г., непосредственно приступая к работе над «Братьями Карамазовыми», Достоевский особенно озабочен изображением детей: «Я замыслил и скоро начну большой роман, в котором, между другими, будут много участвовать дети и именно малолетние, с 7 до 15 лет примерно.
Страница: [ 1 ] 2
Смотрите также:
- Как раскрывается проблема социальной несправедливости у Достоевского
- Как раскрывается проблема социальной несправедливости у Достоевского
- Как раскрывается проблема социальной несправедливости у Достоевского
- Как раскрывается проблема социальной несправедливости у Достоевского